nelidova_ng

Category:

ЖИВОЙ ТРУП,

ИЛИ КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК.

«Паспорт – кому?! Вас же нет, вы – мертвый. Вот ваше свидетельство о смерти. Ваш труп опознали свидетели. Откуда мы знаем, что вы – это вы?!» Так говорили в разных инстанциях. Суд даже отказывался принимать иск от дочки моей. От меня его бы точно не приняли: как принять заявление от человека, которого не существует на свете?!

 А нет паспорта – нет пенсии, страховки, в больнице не принимают.  Набегаешься, семьдесят семь пар железных башмаков сносишь – и везде наготове деньги держи. Тут печать поставят – плати, там справку дадут – плати.

Всем зелёная улица, только русскому человеку на своей земле места нет. Сидишь в нашей миграционной службе, три-четыре часа сидишь. Вернее, в коридоре стенку подпираешь: стульев-то нету. А мимо эти идут… Хозяева жизни. Вразвалочку, в кепках, руки в карманы. Нас не замечают, будто мы не люди. 

В кабинет ногой дверь открывают. Дверь тоненькая, слышно, ручкуются: «Здорово, Петрович». – «Здорово, Махмуд». Я, когда в конце дня в кабинет попал, не выдержал, высказал Петровичу всё, что на этот счёт думаю. Он на визг сорвался: «Ты мне тут национальную рознь не разводи! Мы министерства национальной политики открываем, Дома дружбы строим, миллиарды вкладываем…»   

Да хоть сто Домов дружбы построй, тысячу министерств открой – такие петровичи и есть подстрекатели национальных междоусобиц.  


     Служил я в ракетных войсках, сам из Подмосковья. Но на родине жены сразу понравилось. А чем понравилось? Стоял на деревенской улице народ, разговаривал по-своему, по удмуртски. Обернулись на меня:

– Ты, мужик, здешний? По-нашему понимаешь?

 – Нет. 

Они сразу перешли на русский язык: 

– Извини, ещё подумаешь, что мы о тебе говорим.

 Вот эта деликатность, уважительность очень приглянулась. Обходительный народ. Среди каких только наций не был, никогда такого не было. Наоборот, громче по-своему начинали говорить. Смеялись за спиной. Гордились, что их не понимают.

    Жил и работал в  колхозе. Собралось нас десять комбайнёров от «Сельхозтехники» – нас прозвали «дикая дивизия». Ездили в отстающие хозяйства помогать. Деньги немалые получали.  А в начале восьмидесятых уехал в Ростовскую область. Как в песне поется: широка страна моя родная. Вот я широким шагом и зашагал. Кто ж знал, что вернусь в семью через долгих  26 лет…

      Тогда не я один – многие в поисках райской жизни срывались «на юга». Проработал год в совхозе «Красный сад» – там и вправду росли райские фруктовые сады. Обещали квартиру – хотел семью перевести туда. «Обождите, люди годами ждут». Осерчал: сколько можно ждать?! Подвернулся родственник: «Айда в Грузию мандарины собирать». Мандарины так мандарины.

 Мандариновый сезон еще не наступил, подрядились на строительную работу. У сухумских частников ставили фундаменты, поднимали коробки домов. За три дня на троих получили 170 рублей: по тем временам большие деньги. Мужики, с которыми работал, заартачились: «Отдохнуть надо». А я только во вкус вошёл, руки горели. Разбрелись. 

   Больше года работал в Зугдиди бульдозеристом. Платили, относились ничего. После расчета ушел на турбазу кочегаром. Жил в отдельном номере, питание бесплатное, 300 рублей в месяц на руки. Кум королю. Кончился сезон, пошел по частникам.

 Стали всё чаще встречаться русские ребята: на руках, ногах, шеях чёрные вдавленные следы от цепи. «Чего это у вас?» – «Ушли с гор. Смотри, сам туда не попадайся». На цепь, рассказывали, сажали по ночам. Днём ты для них все равно что зверь для хорошего охотника.

    

Там я и подзалетел. Подошел к нам двоим грузин, милиционер, в чине майора: «Ребята, поехали ко мне в Местиа поработать». Он – представитель власти, нам деваться некуда: без прописки, без определенного места жительства. Бомжи. Приехали, он у нас сразу паспорта забрал. Двое суток трудились до кровавых мозолей. Работа такая: у него двухэтажный каменный дом, рядом гора. И селевый поток уперся прямо в стену под самую крышу. 

За двое суток КАМазов двенадцать вывезли – на тачке. Он выдает две банки кильки в томате, одну лепешку, бутылку раха (крепкого вина), пачку сигарет – это на двоих в сутки. Я спрашиваю: «Слушай, дорогой, как платить будешь? За хлеб работать не буду. Давай документ». Он: «Если уйдешь, я тебе СДЕЛАЮ». Напарнику говорю: «Ты как хочешь, а я вольный человек». Повезло мне, удалось уйти, хоть и без паспорта. А если бы остался и ему не угодил, он бы меня выше в горы как батрака продал. 

     Потом я узнал, что напарник был подсадная утка: вербовал простачков, был шестёркой у ментов. На Кавказе, в Средней Азии мужчинам работать не принято: позор. С царских времен брали людей в рабство, про Жилина и Костылина слышали? В советское время Кавказ, Средняя Азия тоже рабским трудом пользовались, только тогда об этом молчали. Чай, хлопок, табак, лавровый лист – или местные беднячки, или русские рабы собирали. Власть, милиция говорили: «Мы ничего не знали». Знали! Сами главные рабовладельцы они и были. 

А уж когда Йагупоп Первый (я так Горбачёва называю) к власти пришёл да забормотал с чужого голоса про национальный вопрос – тут и заиграла настоящая свистопляска. В перестройку уже неприкрыто людей похищали и выкуп требовали. И сегодня рабство вовсю процветает, только о том молчок.


      Однажды чуть в реку Ингури не сорвался, 140 метров обрыв. Торопился, трактор не разогрел. Мастер рукой махал, когда тормозить. Махнул очередной раз – на муфту жму, а трактор идет. Смотрю, повис над пропастью, качается. Испугаться не успел. Спасло, что новые гусеницы были. Выехал. Мастеру: «Ты чего, гад, вовремя не махнул?! Выпить есть? Ноги не держат». - «Есть». Потом без стакана уже не мог садиться за руль. Побоялся, что добром дело не кончится: либо сопьюсь, либо по пьяному делу на дно кувыркнусь. Говорю начальнику: «Не могу на трассе работать». Перевели на асфальтовый завод.

      В Местиа ребят встретил: «А ведь тебя похоронили». Сдержал слово мент: сделал меня. Попался неопознанный труп, он вызвал свидетелей. Послали ко мне домой справку о захоронении и мой паспорт. Там, не разобравшись, паспорт порвали и выбросили в мусорное ведро. Жене, дочкам о смерти моей сообщили. Вот так меня заживо схоронили. Я ещё посмеялся: «Значит, долго жить буду».


    Женщина, она везде женщина. Чуть было на сванке там не женился. Держали они с матерью сорок коров, трудно без мужчины в хозяйстве. Мать была согласна. Шёл от зазнобы под утро, меня окружила группка людей. «Ты от такой-то идешь?» - «От неё». Нож к боку притулили – кожу прокололи, уже захрустело. И тут голос: «Фёдор, ты?!» Знакомый. Увел меня и посоветовал: «Уйди, в горах за такое всё равно приколют». 

А там времена поменялись. Гамсахурдиа с золотом сбежал. К русским отношение сменилось. Раньше хорошо относились. Иду, допустим, до села, пить захотел. В первый попавший дворик гляну, а там женщина: хоть пожилая, хоть молодая. Попросишь цхале – воды значит. Смотришь, идет, несет полуторалитровый ковшик вина, лаваш, помидор или огурец закусить. 

Как развал СССР получился – всё. За деньги не стали давать. Оккупанты! Но они любят тех, кто огрызается. Если не поддаёшься, противишься, дерёшься – они уважают. А я из таких. Потому, наверно, и не пропал.

   

      Было дело, приболел, пошёл в больницу. Такая услуга была: самообращение. Обратишься, четвертной сунешь регистраторше – возьмут в больницу. 

     Но тоже, как и всюду, люди разные. Лежали мы в небольшом, на человек двадцать, отделении. Заведовал менгрел, военный хирург по глазам – к нему даже из Москвы на операции приезжали. Нам другие врачи сказали: так просто ему деньги не давайте. По коридору ходит, у него в халате карманы большие – туда вкладывайте. Что вы думаете? Он на вложенные деньги благоустраивал палаты: в каждой холодильник, телевизор. Лекарства, аппараты покупал. Ни копейки себе не брал. Вот такой человек. 

  Своего хлеба в Грузии нет, мука завозная. Буханку в больничной кухне резали тонко, аж просвечивало. Я посмотрел, восхитился: «Ребят, говорю, как это вы ухитряетесь резать тоньше газеты, через лампочку просвечивает! Вы хоть пару-тройку кусков давайте, с голоду же загибаемся». – «Положено один!» 

Пошёл курить в закуток, там пацан лет восьми поджидает кого-то. Выходит из кухни женщина, раз – ему буханки в сумку вывернула, а сумка большая. Он с той сумкой домой побежал.

       В 93 году собрался в Россию. У меня в средней полосе сожительница была, армянка. В Тифлисе (там, если скажешь: Тбилиси – можно и по морде схлопотать) сунулся насчёт паспорта. Задержали, до выяснения личности в спецприемнике пять месяцев вшей кормил. Сделали запрос домой, приходит ответ: «Он мертвый». – «Как мертвый, вот ведь человек, все данные сходятся». 

Отпустили всё же. Приехал в Россию. Сожительница устроила в хозяйство без документа – рабочие руки в селе всегда нужны. 

      Люди сначала плохо приняли, «иммигрантом» окрестили. Говорю: «Какой иммигрант, беженец я». От войны бежал, столько пережил. За работу в последнее время не деньгами – расплачивались каменным сухарем («Колонку встретишь – размочишь»). Ничего, своим признали.  Ремонтировал транспортеры на фермах по локоть в навозе, работал трактористом, комбайнером, экскаваторщиком. 

       Поехал в область, восстанавливаться в паспортный стол. «Езжайте туда, где в справке ваш адрес написан». В Грузию то есть. Заглохло на этом. 

Снова поехал к паспортистам. «О! Поезд ушел!» Прошло еще года три, дело к пенсии. Хоть бы минималку получать. Опять пошёл насчет паспорта. Говорят, обращайся в суд. На кого обращаться-то, на себя самого?! – «Идите, не мешайте работать».


    «Колобок, колобок…» Это про меня. Ни медведю, ни волку в зубы не попал. А лисой, как оказалось – «Хоп!» - старость поджидала, немощь. Если бы не старшая дочка Катя… Приехала она – стал живой. Не приехала бы – мертвый оставался. Всё это время меня искала, не верила в мою смерть: «Папка живой». 

Написала начальнику областного ОВД, тот по своим каналам дал директиву: искать. А как найдёшь, если паспорта нет, я нигде не прописан? Получила ответ: такого здесь не проживает. А она не успокаивалась, искала. И нашла. Стал я переписываться с ней и самой младшей дочкой. «Поехали домой, папа». 

      Вернулся благодаря дочкам: они приехали, забрали. Уговорили маму, жену мою, значит, меня принять. Она, простила - не простила, женской большой души не объять – приняла обратно. Если честно, тяжеловато живём. Сейчас, вроде, понемножку отходит. 

   Спросите: как я мог оставить жену с пятью маленькими детьми на руках? Дело молодое было. Мне, понятно, женщина, баба в постели нужна. Она доярка. Я только сейчас, в годах, понял, какой это каторжный, изматывающий труд. Уставала, дети малы, да и огород большой, хозяйство. Придёт с работы в десятом часу вечера, утром в четыре вставать. Я к ней под бок, а она: «Отстань, спать хочу». Обидно. Что мне, налево идти? – Иди, говорит. Ты и так за порог одной ногой шагнул – уже холостяк. Распри пошли. Ушёл. Потом вернулся. Потом совсем уехал. На 26 лет.


   Пока носило меня по стране, сестрёнка – мышка серая – в Подмосковье втихаря родительский дом продала, все деньги присвоила. Ну и байдуже, кабы я денег не имел. На асфальтовом заводе в месяц шестьсот рублей получал старыми деньгами. Их не каждый в год тогда зарабатывал. Что ж… Я не скрываю: не святой. Бывало, ляжешь спать после получки, проснёшься – в кармане пусто. 

       – «А вы жене деньгами помогали?» - «Нет... Что нет, то нет». – «А алименты платили?» – «И алименты не платил» – «Да… Повезло вам с дочками. Не дочери у вас – золото». – «Это так. Насчет детей повезло, обиды не держат. И еще что скажу: старшая дочь Катя, Катюша, палочка-выручалочка моя, мне ведь не родная. А роднее всех. Когда она за мной приехала, никто не верил: не может такого быть. А как подтвердилось, шары выкатили: вот это да-а-а! Она мне и паспорт помогла выправить.

     Я уезжал, ей пяти лет не было. Лепетала: «Когда приедешь?» - «Когда зубики вырастут»... 

     Если бы заново жизнь начал, по-другому бы её прожил. Никуда бы не уехал. Ходил бы, да недалеко от родного места. Здесь моя родина, самые родные люди.

                        


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened