Categories:

Бронзовый Антон

В Тольятти в Алле памяти третьей бригады спецназа ГРУ будет установлен бронзовый памятник Герою России (посмертно) глазовчанину Антону Ушакову.

И снится ей сон. Будто среди ночи раздается звонок в дверь. Она подходит торжественная, готовая к чему-то, уже одетая в белый плащ. Открывает – стоят Антон с другом: высокие, красивые, оба с рюкзаками. Жадно, жадно тянет она руки обнять сына, а порог перешагнуть не может - и медленно сползает по стене на пол. И слышит над собой голоса. Друг спрашивает: «Антон, чего это твоя фотография на столе в черной рамке?» Сын молчит. «А с мамой твоей что такое?» И снова сын молчит. А потом говорит: «А с мамой сейчас всегда так будет». Проснулась, бросилась к двери – никого.  

Говорят, нет ничего страшнее смерти. Есть. Это жизнь после смерти собственных детей. 

Он в садике уже характерный, своевольный был. Скажет: моя правда, значит так тому и быть. Учительница в школе говорила: «Вы на оценки не смотрите, Антон у вас человеком будет. Такой честный, справедливый, по-хорошему упрямый». С одиннадцати лет нашел себя в спорте: самбо, карате, дзюдо. В 14 лет в справке прибавил себе два года и записался в парашютную школу.  

Об армии Антон мечтал, непременно чтобы в десантные войска. Зрение было слабоватое, так он выучил таблицу наизусть. Даже ижевская комиссия ничего не заподозрила. На провожанках в гостеприимной квартире Ушаковых собралось 60 человек. В основном его друзья – спортсмены: коротко стриженные, широкоплечие, ростом под потолок. Не курили, водки ни капли – только  сок, компот, чай. Когда его в вагон хотели шутя внести на руках, кто-то крикнул: «Вы что?! Только чтобы сам: своими ногами войдет - своими ногами выйдет».  

Служил в Литве, в Нагорном Карабахе. Демобилизовался, вернулся домой – работы нет, в охране платят копейки. А тогда уже про Чечню заговорили. «

— Мама, я без армии не могу. Столько безусых мальчишек гибнет, а я отсиживаться буду?!

 Всю ночь тогда на кухне просидели, проговорили. 

— Сыночек, может, я такая плохая мать? Удержать тебя не могу, что-то не то делаю, ты скажи…

 Он вот так руки через стол протянул, закрыл своими крупными ладонями ее руки: — — Никогда так не говори, ты у меня самая лучшая.

 Все же ей удалось его уговорить: заключил контракт, направили в Казахстан. Так, по крайней мере, он сказал. А письма шли почему-то с обратным адресом: «Москва-400».   

Как-то разговорилась на улице с женщиной. «Клавдия Яковлевна, от моего-то сынка из Чечни письмо пришло. Адрес странный…» Только и смогла, задохнувшись,  выкрикнуть: «Какой?! Адрес, адрес какой?!» - «Москва-400…» 

Не помнит, как добрела домой. Села, написала письмо на четырех или пяти листах – будто не чернилами писала, а слезами вперемешку с собственной кровью.    

21 марта в пять часов утра проснулась от резкой, тянущей боли в сердце. То к балкону бросится – воздуху глотнуть, то вдруг на колени перед Антошкиной фотографией опустится. Ничего, вроде отпустило. А спустя несколько дней соседка с работы поджидает, с лестницы свешивается: «Клав, поднимись-ка ко мне. Тут из военкомата приезжали, у Антона документы спрашивали». Поднялась, соседка вокруг нее засуетилась: «Клав, пирогов вон поешь, молочка попей свежего, деревенского». Это она страшную весть вымолвить не решалась.  

Дома Клавдия Яковлевна не успела переодеться – звонок в дверь. Открыла – в глазах почернело. Полный подъезд народу: соседи, знакомые, фабричное начальство, люди в белых халатах, мужчины в военной форме. Успела еще почувствовать крепкое офицерское рукопожатие: «Крепитесь…»

Потом, когда немного спала траурная пелена похоронных обрядов, когда понемногу научилась заново воспринимать жизнь, ей рассказывали однополчане: 21 марта в пять часов утра в бою Антон прикрыл собой командира от трассирующей пули. Пуля та перебила руки и ноги и буквально вынесла Антону всю спину. А в гробу лежал – будто спал. Лицо розовое, только слезинки непрестанно скатывались из глаза с той стороны, где мама сидела.   


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened