nelidova_ng

Categories:

На самом деле крепостное право отменили 50 лет назад

Я не верила своей маме, которая сказала, что в войну не было так страшно, как в голод 1947 года. Как же так, вон в учебниках истории фотографии: наши солдаты, улыбаясь, щедро разливают огромными половниками мясной суп окружившим его немцам…  

Я тогда не знала, что это обычная для России практика — безжалостно и равнодушно гробить своих, при этом задабривать, заглядывать в глаза, лебезить и бить хвостом перед чужими. Ещё с Петра Первого началось. Император Павел благоговел перед всем немецким. Вся сплошь аристократия болтала на французском. Вы где-нибудь видели ещё такую страну?

***

А послевоенный СССР отстраивался на костях крестьян. Сталин это прекрасно понимал (чует кошка, чьё мясо съела).  

Кстати, о кошках.  

«Таким же красным мясом старуха Анна Ильинична кормит тигровую кошку Мемеку. Мемека родилась уже после войны, у неё нет уважения к еде. Вцепившись в ствол сосны, Мемека застыла в отчаянии.

-Мемека, мясо, мясо!

Старуха потряхивает тазик с антрекотами, поднимает его повыше, чтобы кошке было лучше видно.

- Ты посмотри, какое мясо!

Кошка и старуха с тоской смотрят друг на друга. «Убери», - думает Мемека.

- Мясо, Мемека!» (Т. Толстая, «На золотом крыльце сидели»).

Знали ли старуха и кошка, что в это время где-то в глухих, затерянных в лесах деревнях в зыбках засыхают от голода человеческие дети?  

Два полюса, две страны, два мира. Во всех эпохах было, есть и будет: кто-то гарцует, кто-то тянет воз. Кто-то пробкой выныривает вверх, кто-то идёт ко дну, выполняя мифический долг. Но верх цинизма - заливать при этом про равенство и братство.

***

Все знают историю фильма «Поезд идёт на восток». Во время просмотра Сталин сказал: «Какая сейчас станция? Новосибирск? Ну, так я выйду». Встал и вышел, а за ним и вся свита.

 Может, Иосифу Виссарионовичу не понравились неудачные главные герои — вертлявая фифочка и военный с вечно опущенным взглядом и кривой ухмылкой. А может, его возмутили лубочные картинки бойко и жизнерадостно дымящих фабрик и заводов — в то время, как окровавленная и обескровленная страна, как раненый зверь, стонала и зализывала раны. 

Или взять толстых краснощёких колхозных трактористок. В фильме они щебечут по ночам, хохочут, подпрыгивают и делают ножками антраша.

А вот фильм «Два Фёдора». Там демобилизованный солдат похаживает, сунув руки в брюки, потряхивает кучерявым чубчиком, топчется на танцплощадке, занимается делами сердечными. Так и было — в городе. Война закончилась для горожан с их гарантированным пайком. Попади Фёдор в деревню — навалили бы воз колхозных дел как на ломовую лошадь, некогда глаза от земли и сохи оторвать. Выжил один на три деревни вокруг — вези. Давай пример прочим колхозникам, ты же советский солдат. Не до прогулок, ручки в брючках.  

 Крепостное право отменили вовсе не в 1861 году. А в 1974 (!), когда колхозникам высочайшей милостью разрешили выдавать паспорта. До того они жили по справке и не смели менять место жительства и работу — только в виде исключения. Ещё была лазейка — учёба, после которой молодёжь правдами и неправдами закреплялась в городе.

Хотите узнать правду о жизни послевоенной деревни — читайте Фёдора Абрамова, его трилогию о семье Пряслиных.  

Читаем: в каждой избе в заветном месте хранились: обязательства на поставку государству мяса, картофеля, зерна, яиц, шерсти и кожи. Нет яиц или кожи — плати деньгами! Там же лежали извещения на сельхозналог, самообложение, страховку, облигации обязательного государственного займа.  

Привожу выдержки из книги:

«В Пекашине собралось сразу пять уполномоченных: уполномоченный по хлебозаготовкам, уполномоченный по мясу, уполномоченный по молоку, уполномоченный по дикорастущим… И каждый из них требовал, нажимал, ссылаясь на райком, на директивы и постановления».

« - Про войну забываешь.

- Докуда всё на войну валить? Карточки который год отменили, а деревенскому человеку в лавке хлеба нету, только одним служащим по списку дают. … Трава каждый год под снега уходит, а колхознику нельзя для коровёнки подкосить».

«Молоко… Ну-ко прикинь, чего нам стоит литр молока. Рубля два с половиной. А сколько нам за литр платят? Одиннадцать копеек».

«- Да пойми ты, дурья голова. Страна такую войну перенесла… Везде нехватка. А города-то нужно кормить?

- Ну ясно. Городские без мяса не могут. Ты скажи лучше, когда наши дети последний раз мясо ели?»

«Где это слыхано, чтобы человек круглый год задарма гнул хребтину, да еще и должником остался?»

«Месячник по лесозаготовкам… Все бросалось в лес. До последнего. Люди, лошади, припасы… И это в то время, когда весна на подходе, когда крестьянская работа кричит из каждого угла».

«Дай бог кусок хлеба добыть. Да с ними тогда и не церемонились. Утром в лес не вышел, а к вечеру тебя уже в суд повели».

«Заём, налоги, хлебозаготовки, лес…  

- Активность неплохая. Народ понимает, на что пойдут его трудовые сбережения… На тысячу двести рублей вытянешь?

- Видишь ли, какое дело, товарищ Ганичев… Без молока живём. Охота бы хоть какую животину заиметь. Хоть бы козу… Ребятишки…

- У всех ребятишки. А заём-то зачем, голова садовая? Чтобы этим самым ребятишкам хорошую жизнь устроить».

Вот и поговори. Крикливая, с битьём кулаком в грудь, демагогия цвела махровым цветом. И что тут мог возразить неграмотный крестьянин? 

Откуда брались этот страх и овечья покорность? Когда в человеке успел мутировать ген, отвечающий за основной инстинкт: вся жизнь ради собственного детёныша? У нас жизнь была ради победы над мировой  буржуазной гидрой (после — над мировой фашистской гадиной), даже ценой собственных детей. Но ведь если умирают свои дети — исчезает смысл жить самим. А они жили, продолжая вкалывать под красивыми лозунгами на чужого дядю. Пусть крепнет и цветёт Отечество! 

И что в итоге? В итоге дядя (государство) в перестройку неслыханно кинуло их (нас) всех, глумясь и топча ногами идеалы, и смылось за границу с награбленным. И ради чего умирали дети?!

***

Читаем Абрамова дальше. Чтобы поесть говядину — колхозникам нельзя было зарезать корову. Вредительство, статья, суд, тюрьма. Когда становилось невмоготу, шли на жестокую хитрость. Женщины загоняли несчастное животное в силосную яму или «нечаянно» сбрасывали на него тяжёлые бревна. Вызывали ветеринара, чтобы актировать порушенную коровёнку.

Сено на зиму для собственной коровы можно было раздобыть тайком, воровски.  

«И вот посматриваешь по сторонам — нельзя ли где в заброшенном ручье прикосить возишко. Прикосил — ночей не спал, а потом это сенцо надо стаскать куда-нибудь под ель, припрятать, чтобы оценочная комиссия не наткнулась. А потом по первому снегу его надо вывезти. Да ночью — чтобы никто не видел».  

***

Я опрометчиво сравнила колхозную жизнь с дореволюционным крепостным правом. Да полно, советское колхозное рабство было хуже того, из девятнадцатого века! Разве помещик так же целенаправленно уничтожал бы своих холопов и холопьих детей? Бабы ещё нарожают. Если только уж совсем самодур и сам себе враг.

И какова награда была женщинам, на своих плечах вынесших тыл, выигравших войну? Копеечная пенсия. В 1978 году после школы я снимала в райцентре койку у бывшей колхозницы. Она получала… 20 рублей! Думаете, от хорошей жизни старушка сдавала угол чужому человеку? 6 рублей — это была почти треть её пенсии. А мне, зелёной соплюхе, со школьной скамьи, в районной газете платили 120 рублей!

«Старухи эти горы работы переделали, в войну на себе пахали вместо лошади, да и после войны немало лиха хватили, а пенсия у них была двенадцать рублей. «Двенадцатирублёвки» (придумал же кто-то прозваньице!)«

Я как-то сказала про Советский Союза, что он был всё-таки больше рай, чем ад. Беру свои слова обратно. Для колхозников после войны он был ад. А рай он был для тех, кто гулял по столичным дачкам и потряхивал перед породистыми кошками тазиком с антрекотами.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened