nelidova_ng

Category:

Если завтра революция

Под впечатлением от мексиканского фильма «Новый порядок». Весь фильм ждала, что добро и кротость будут вознаграждены... Ладно, сами увидите, но точно не пожалеете. А вот идентичный рассказ, уже о нашей Расеюшке. Как там на вашем сленге: многабукафф, так что решайте: читать или нет.

***

Андрейка сказал спасибо, вылез из-за стола и пошёл гулять.

- Далеко не ходи! – дежурно крикнула вслед мама.  

Смешная мама. Если даже захочешь, отсюда далеко не уйдёшь. Маленький коттеджный посёлок окружает трёхметровая бетонная ограда с толстыми железными воротами. Её поставили во время стройки, чтоб не растащили дорогие стройматериалы, да так и оставили.  

За стеной течёт речка. За речкой находится барак, которого не видно в бурьяне, выросшем выше крыши. Это очень интересное место. Каждую ночь оттуда доносятся страшные крики: «Убив-а-ают!» - и ещё всякие нехорошие слова. Андрейка один раз их повторил, и мама сказала ему помыть рот с хозяйственным мылом. Потом в бараке, как ни в чём не бывало, заливисто хохочут и кричат песни. Потом снова: «Убива-ают!» По Андрейкиным расчётам, к утру там должна образоваться гора трупов. Он спрашивает об этом маму.

- Господи. Хоть бы перерезали друг друга. Так ведь не дождёшься. Не снесли в своё время. Теперь их дустом не выведешь. Привёл Бог жить под боком с гадюшником.

- А что это – гадюшник?

- Ну, вот человек вышел из тюрьмы. Жить негде - идёт в барак, - объяснила Татьяна. - Или пьяница пропил квартиру — тоже в барак. И все рожают в геометрической прогрессии. Получается гадюшник.

Недавно она возвращалась с прогулки, шла мимо водонапорной колонки. Там барачная молодуха Верка стирала в корыте. Не жалея сыпала порошок, обильно разливала вокруг пенные моря.  

Татьяна сделала замечание: для кого вбита табличка «Стирать на колонке строго запрещено»? Верка моментально матерком её отбрила. Мол, захочет – под носом у Татьяны организует постирушку. Или пускай Татьяна засучит рукава и поморозит холёные ручки в ледяной воде, потому что у Верки индезитов и занусси нету.  

- Давно пора снести эту колонку, - бросила Татьяна уходя.

- Давно пора вам красного петуха пустить, - проворчала вслед Верка. – Жирдяи, кровопийцы проклятые.

***

Андрейка подружился с одним обитателем гадюшника, но об этом благоразумно помалкивал. В коттеджной ограде, между бетонными плитами, образовался зазор, его в высокой траве не видно. Через эту щель может пролезть только очень маленький человек. Однажды Андрейка вылез – а на берегу сидит дядька и ловит рыбу. На травинку нанизано штук десять рыбёшек.  

- А рыбкам больно?

- С чего вдруг. Спят они.

Андрейка успокоился за рыбок. Дядька угостил Андрейку пластилиновым чёрным хлебом и разрешил подержать удочку. От него пахло чесноком.

- Не нравится? – удивился балагур дядька (он велел называть себя дядя Спиря). – Для мужика батюшка чеснок – первое дело. Самый калорийный овощ – раз. Витаминный – два. Заразу убивает – три. Вкусный – четыре. Мужицкую силу даёт – пять. Вот какая полезная штука.  

Выяснилось, что для дяди Спири чеснок не приправа, а основная пища. А суп, хлеб – так, пустяки, чтобы было чем заесть чеснок. Андрейка всё смотрел, как это дядя Спиря странно подогнул под себя ноги. С любопытством ждал, как он будет вставать.

- А вот так! – он вытянул грязные, с кожаными ладошками, суконные перчатки, на которых сидел. Сунул травинку с рыбой в зубы. Надел суконки и весело, играючи поскакал по тропинке к бараку. Забавно, в такт скачкам, подпевал:

- Бон, бон, бон! Бессама… Бессама му-уча!.. Знаешь, как по-нашему? Целуй меня, крошка! Целуй сладко!  

Андрейка зачарованно бежал рядом.

- Дядя, что у вас с ножками?

- А электричкой переехало, – дядя Спиря остановился отдохнуть. Ловко выплюнул травинку с рыбой на колени. – Вот такое счастье привалило. Жил себе, стрелял у бабок пенсию. И вона: сразу в дамки. Инвалид первой группы. Пенсион шесть тыщ: пей не хочу. Все соседи завидуют. Мои кормильцы, - любовно похлопал по культям, обвёрнутым в штанины. - Я теперь в бараке самый уважаемый человек, со стабильным доходом. То был Спирька, а нынче: Спиридон Григорич. То-то.

***

… В посёлке отключилось электричество, не появилось ни к утру, ни к вечеру следующего дня. Пытались дозвониться к коммунальщикам. И раньше связь была плохая, а тут вообще мобильники глухо погрузились в зону вне доступа.

Стояла жара, и это была катастрофа. Поливать огороды нечем – насосы умерли. Для питья цедили воду из родника. У всех дружно потекли морозильники. Татьяна отыскала на веранде примус. Бросилась варить из раскисшей ягоды – варенье, из размороженных овощей – икру. Мясо – в тушёнку.  

Как назло, занятые оптовой торговлей Татьянин муж с братьями Тыценко накануне уехали в соседнюю область на базу. Раньше той недели обратно не ждали. Автобусы до посёлка не ходят – дорога на ремонте…

У соседей справа Ночёвкиных внедорожник не на ходу. Соседи слева Авдеевы на днях продали машину - новую ещё не купили. Бывший ДПС-ник Кобяков спал мёртвым сном после вчерашнего — ни добудиться, ни ключей от «Ниссана» не найти. Стучались в дом братьев Гиевых, что стоял на самом выезде — но только кулаки оббили о толстые железные ворота. Они и раньше-то никому не открывали.

Зато под вечер объявился безногий Спиридон, с оказией уехавший в город за пенсией ещё два назад – и пропавший. У барака его сбросило социальное такси – списанный «рафик» с облезлым красным крестом на боку. В прямом смысле сбросило – круто развернулось и прытко умчалось, будто от кого спасаясь.  

Из города Спирька обычно прибывал наклюкавшись в зюзю - а тут ни в одном глазу. Позеленелый, с вытаращенными безумными глазами, с трясущейся челюстью. В углу небритого рта приклеилась, присохла забытая, наверно, ещё с города папироска.

Измученные неопределённостью поселковые женщины заслышали шум машины. Перебороли соседскую, классовую, социальную неприязнь, вышли к бараку. Вокруг Спирьки клубился барачный люд, находящийся в разной степени алкогольного опьянения и похмелья. Покачивался, помалкивал, тяжко тряс сальными нечёсаными башками, со скрипом ворочал мозгами. Переваривал привезённую Спирькой из города дикую, невероятную, чудовищную новость.  

Спирька оглянулся на окружившую его чистую публику. Хрипло повторил, облизнув чёрные треснувшие губы:

- Революция.  

- Что-о-о-о?!! Какая … Революция?!

- Переворот. Социальный взрыв. Учебники читали? Экс-пра-при-ацыя экс-пра-приаторов. Мир хижинам, война дворцам. В руках восставших почта, телеграф, мосты. Электричество везде вырубили. Страх, что в городе делается. Мясорубка. Спасибо, кореш на «рафике» подбросил.  

С торжеством оглядел вытянувшиеся лица. Охлопал, ощупал пиджак, весь в чём-то сохлом, чёрно-красном. С отвращением поскрёб:  

- Кровь. Не моя. Женщину одну из мерса вытащили… Беременную не пожалели. Что делается. Ох, зверь народ. До ручки довели, - он безуспешно пытался разжечь погасшую папиросу – дрожали, ходили ходуном пальцы. - На выезде из города затор. Люди, которые зажиточные, бегут. А там мужики шалаш, вроде КПП, устроили. Шмонают всех, даже грудничков раскутывают. Рыжьё, цацки вытрясают. Которые противятся, сразу в расход. Машины жгут. Мы с корешем отъезжали: зарево, дымина чёрный до неба… - Спирька закрылся грязным рукавом, затрясся в слезах: - Девчонку при мне, девчоночку… За что?! Э-эх, озлобился народ, по-чёрному, по-звериному, тяжело, страшно...

***

- Тань, открой, это я.  

Тётя Жанна Ночёвкина проскользнула в дом. Зашептала так тихо, что Андрейка едва слышал. Дядя Эдик кое-как подлатал машину, и там имеется строго пять посадочных мест. Сами Ночёвкины, свёкор со свекрухой. Татьяна посадит Андрейку на колени. В багажнике овчарка Альма, которой вкололи снотворное.

Пускай Татьяна берёт документы и минимум носильного, необходимого («Ну ты понимаешь»). На себя тёплую одежду. Собираться в величайшей тайне. Не зажигать огня, не привлекать внимания соседей («Такая ситуация. Каждый сам за себя»).

Андрейка испытывал жуть и одновременно восторг, как во время грозы. Старательно подыгрывал маме: говорил шёпотом, ходил на цыпочках, как в шпионской игре. Сердчишко колотилось. Мама на пороге оглядела с любовью устроенную, богатую новенькую прихожую. Всхлипнула, заткнула рот узлом.

К соседям пробирались огородами. Андрейка в темноте тайком растопыренными пальцами, как гребешком, провёл по вьющейся гороховой поросли. Урвал несколько хрупких прохладных стручков – они у Ночёвкиных самые сладкие.

Тётя Жанна зашипела на маму:

- Рожала там, что ли?! Давайте размещайтесь быстрее.  

Андрейка угодил во что большое, мягкое: в живот бабки Ночёвкиной. Бабка его неприязненно стряхнула, как таракашку. Машина в тишине завелаь так громко, так что все вскрикнули и набросились на дядю Эдика. Выехали со двора и с выключенными фарами мягко двинулись по тёмной улице – тоже будто на цыпочках.  

От дома Авдеевых отделились две тени, большая и малая. Бросились наперерез машине. Андрейка узнал тётю Юлю Авдееву с дочкой Снежанкой, его подружкой по играм. Дядя Эдик как-то странно замычал, объезжая их, круто вильнул и наддал газу.  

Осталось выехать из бетонной ограды, проехать мост, выскочить на шоссейку. А там с ветерком помчаться к папе и дядям Тыценко. У них грузовики, вездеход и травматические пистолеты. Они охотники и метко стреляют. В глухом лесу у них есть сторожка, припасы, и папа обязательно что-нибудь придумает.

***

Из ворот выехали беспрепятственно. Но перед мостом машина на всём ходу вдруг дёрнулась, завертелась как дура. Взвыла, ткнулась в кювет и заглохла.  

- Приехали! – весело заключил молодой женский голос снаружи. – Давай вылазь… Смыться надумали, буржуи хитрожопые. Не вышло!  

Это была Верка. Но какая нарядная Верка! На ней была кожаная мини-юбка, которую Андрейка видел на тёте Ларисе Тыценко. ТётиЛарисины бриллиантовые серёжки сверкали в Веркиных ушах. Просто так тётя Лариса юбку и серёжки никому в жизнь бы не отдала. Что стало с бедной тётей Ларисой?!  

Беглецы топтались на дороге. Сразу стало понятно, что остановило машину. Поперёк дороги между деревьев был натянут трос. Бабка Ночёвкина никак не могла выбраться и хныкала, что у неё сахарный диабет и давление.

- Са-ахарный! – насмешливо сказала Верка. – Кончилась ваша сахарная жизнь, живоглоты. Давай вылазь! Напились нашей кровушки. Нажрали брюхи на нашей треклятой жизни, будя! Из-за таких как вы, я своих кровинок потеря-ала! – вдруг взвыла она.

Видимо, Верка имела в виду ребёнка, которого нынче родила от хахаля и закопала живого в подполье в обувной коробке. Про неё говорили, что это не в первый раз. Копни у неё подполье – отроешь кладбище младенцев. Верку тогда присудили к году условно.  

Позади Верки стоял, поигрывая верёвкой, хахаль-тюремщик. Конец верёвки был связан в петлю. В свете фар жутко поблёскивало лезвие заткнутого за пояс ножа.

Никто никогда до сих пор не видел Веркиного хахаля трезвым. Оттого неожиданная, резкая перемена в нём поражала. Он стоял на земле уверенно, прочно. Широко, по-хозяйски расставил ноги, обутые в Тыценковские охотничьи ботфорты. На футболка кривые, во всю грудь, буквы АУЕ. Лицо отошло от фиолетовых пьяных отёков: сразу как будто озлилось, подсохло, заострилось хищным ястребиным профилем.  

Позади стояли три мужские фигуры в камуфляже, в натянутых на лица шапочках с прорезями. У двоих через оба плеча перекинуты по паре карабинов, третий держал руку на кармане, на выглядывающей из него воронёной рукоятке. Толпились барачные: тоже странно трезвые, подобравшиеся. Лишь один молодой парень едва держался на ногах, дышал перегаром. Непристойно завихлялся перед Андрейкиной мамой:

- Целуй меня, крошка! Целуй везде, восемнадцать мне уже!

Бросившегося с него с кулачками Андрейку пнул как котёнка. Трое молчаливых и самых опасных, увешанных оружием, уйдя в сторону, тихо совещались о чём-то.

- Кончай трепаться. Этих, этих и эту с пацанёнком гоните в крайний дом. А с этим, - хахаль кивнул на дядю Эдика, - я сам поговорю.  

Маленькое стадо из Татьяны, тёти Жанны, Андрейки и охающих свёкров погнали в крайний – Татьянин дом. На всех домах, по которым скользил зыбкий свет от фонарики, масляной красной краской были выведены огромные буквы АУЕ. Когда они уже входили в ворота, за их спинами внятно хлопнуло. Дико завизжала Верка. Ещё раздались звуки, будто кто-то в варежках гулко хлопал в ладоши.  

- Быстрее, да быстрее же!! – рявкнул дядя Эдик. Всем своим большим телом налетел на «стадо», впихнул в ограду. Барачная охрана, отмахиваясь как от мух, пятилась от наведённого на неё пистолета. Тётя Жанна первая сообразила. С мужем с двух сторон навалились, закрыли тяжёлые железные ворота. С ржавым лязгом задвинули толстый засов.

Татьянин дом стал чем-то вроде штаба. Из тыценковского дома приволокли сейф. Поколдовали с кодом – открылся!  

- Калаш есть! Цинки патронов, три. Ружья! Живём, - весело объявил дядя Эдик. Андрейка и Снежанка вертелись, путались под ногами. Всем мужчинам, даже свёкру, досталось по охотничьей двустволке. Андрейке и Снежанке досталось звонко по попе.  

- Пока они скумекают лестницу, у нас есть тайм-аут. Взять стремянки, рассредоточиться в углах по периметру, - отдавал приказы дядя Эдик. – Пока мужья кемарят – жёны чтоб глаз с барака не спускали. И наоборот. Главное: не дать голодранцам прорваться в посёлок.

- Мы канистру спирта за ограду перебросили, - тихо сказала Снежанкина мама. – Может, перепьются?  

- Да не перепьются они! - раздражённо крикнул дядя Эдик. – Сухой закон ввели… Революционеры, так их!

- А вы знаете, кто те трое, в масках? - у молчавшей до сих пор мамы прорезался голос: - Кобяков, гаишник, и братья Гиевы. Я их по часам узнала, когда луна вышла. У Кобякова «авиатор», а у Гиевых «сейки», им за чемпионат дали…

- Кто бы сомневался, - дядя Эдик оскалился до дёсен, и Андрейка с готовностью прыснул, думая, что дядя Эдик смеётся. Но глаза у дядя Эдика блеснули холодно и светло, как шляпки от гвоздиков. - Менты и спортсмены - они первыми и подались в бандюки в 90-е.

***

Ближе к ночи становилось тревожнее. У бараков наблюдалось движение.  

- Подкрепление к ним прибыло. Из Выселков, что ли, - предположила тётя Жанна, засевшая в мансарде. Она вглядывалась в полевой бинокль.

Стемнело. Фонари не зажигали, чтобы враг не догадался о передвижениях внутри форта. Андрейка задремал. Сквозь сон слышал, как переговариваются взрослые:  

- Кто вот в такие моменты прав?

- У кого больше прав.

- Кто сильнее.

- У кого денег больше.

- У кого власть.  

- У кого пистолет, тот и прав, - сказал дядя Эдик, и все замолчали.  

Первый звук мощного удара заставил подпрыгнуть всех в доме. Вздрогнул сам дом и, кажется, даже земля под ним. Затем толчки стали равномерными.

- Ворота штурмуют, - сказал тётиЖаннин свёкор. Свекровь запричитала.  

- Ворота не страшно, - сказал сосед, забежавший за прокладками (у жены от стресса началось). – Другое страшно…

Он не договорил. Раздался звон бьющегося бутылочного стекла. Под окном растеклась и заплясала огненная лужица, вспыхнули сухая травка вокруг.  

- Вот оно, - сказал сосед. – Зажигательная смесь. Пригодился ваш спирт, етит вашу. Кто-то в химии у них фурычит: видать, не всю жизнь водку глушили… Давайте, женщины, - распорядился. - Лопаты, песок – тушите.  

Ковыляя, подволакивая ногу, вбежал дядя Эдик, за ним «постовые».  

- Баня занялась! – крикнул он. – Барачные прут со всех сторон, как тараканы, слишком много их! Татьяна, двери запирай! Опускай рольставни на окнах! Детей в подвал!  

- Поджарят нас как шашлык! – запричитала бабка Ночёвкина. В дверь раздался первый удар такой силы, что посыпалась штукатурка, зазвенела хрустальными висюльками, закачалась под потолком люстра. Вслед за тем: «та-та-та» - будто твёрдо посыпалась фасоль — щёлканье с мансарды, куда убежал дядя Эдик.  

- Господи, что это? - говорила дрожащим не своим голосом Татьяна, обнимая Андрейку так, будто хотела вжать, впечатать, спрятать в своё тело. – Что это, Господи?!

***

Ярко вспыхнувшая люстра ослепила всех. Все сидели ослепшие, онемевшие, выпучив глаза друг на друга и разинув рты, с отвисшими челюстями. Дали электричество. И сразу раздалась многоголосая какофония из оживших мобильных звонков – как у осаждённых, так и у мятежников на улице.  

- Что случилось?! – кричал в трубке папа. - Как Андрейка?! Весь день нет к вам доступа, чертовщина какая-то! Решили вернуться. Здесь уже рядом находимся, у моста. Револю… Какая революция?!! Ты в уме? Что, чёрт возьми, у вас там происходит?!

Татьяна, уронив мобильник, рыдала на весь дом. Шатаясь, побрела к дверям. Распахнула, рухнула на крыльцо, привалившись головой к лакированной балясине.

Революционеров как ветром сдуло. Валялся таран - берёзовый ствол, грубо, наспех обрубленный от сучьев. От тыценковской бани пахло гарью, валил пар и неслось шипение. Там суетились люди, хлестали мощные струи из насосов.

Андрейка вспомнил, что с утра не пИсал. Домашнюю уборную надолго оккупировала бабка Ночёвкина. Её на нервной почве прошиб неукротимый понос. В пластиковую кабинку с биотуалетом, в конец огорода Андрейка не пошёл бы ни за какие коврижки. Там вполне могли притаиться Верка и хахаль с верёвками и ножами.  

Высвободил из штанов крохотный членчик и стал чертить струйкой прямо по цветам. Вокруг клумбы все красивые светильники, на солнечных батареях, были разбиты.  

- Бон, бон, бон! Бессама… Бессама муча! - по дорожке полз дядя Спиря.

- Андрюха, друг ситный! – бурно обрадовался он. – А я баиньки делал. Проснулся, смотрю, чего у вас творится? Набат, пожар, тарарам?

- Продрыхся?! – звонко, зло крикнула за Андрейкиной спиной живая - здоровая тётя Лариса Тыценко – она, как выяснилось, отсиделась в погребе. В волосах у ней запуталась труха какая-то, паутина. – Урка недоделанная! Зэка безногая! Пьянь безмозглая! Харя гнойная! Ты что натворил, а?! Какую революцию своим поганым языком наплёл?  

- Революцию?! – страшно изумился дядя Спиря. - Ёк-макарёк, от народ дикий. Шуток не понимает. Пошутить нельзя. Революция, чего выдумают.

- А кровь на пиджаке?!

- А, это… С корешем в пельменной. Кетчуп пролили.  

Дяденек Гиевых потом показывали по телевизору. Они сверкали глазами и зубами, размахивали руками и что-то быстро-быстро говорили. Мама сказала, что они теперь за границей и политические беженцы. Из подвала у них потом долго вытаскивали ящики, похожие на пеналы, только большие. Снежана досчитала до тридцати семи и сказала, что дальше не знает, ещё не проходили.  

А дядю Кобякова так и не нашли, как сквозь землю провалился.  

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened